Общество, где целый мир чужбина

Для такого сообщества, действительно, весь остальной, целый мир — чужбина, со всеми его друзьями и недругами. Так что в конце концов исторический результат Лицеем был достигнут: выработались люди вообще, возникла новая человеческая общность. Конечно, в особых, как бы лабораторных, условиях, в пределах узкого круга, и потому, уже будучи выброшенными в чужбину всего громадного целого мира, лицеисты так силились

сохранить и себя, и эту общность, и это братство: Лицей стал паролем и залогом, празднование его годовщин — подлинным пиром духовности, человеческого родства и общности людей, казалось бы, бог знает как далеко разошедшихся, действительно торжеством человечности, преодолевавшей все барьеры.

В сентябре 1825 года встретятся в псковской глуши если и не опальный, то еще несостоявшийся государственный деятель и опальный поэт. Но уже состоявшийся. Но уже вступивший в пору зрелости и трезво посмотревший на несозрелость другого. «Зрелости нег у нас на севере»,— горько заметит он как раз по поводу Горчакова; конечно, речь идет не только о географическом севере. Оставалось или сохнуть, ила гнить. Первое, к слову Пушкина , все-таки лучше. Горчаков как раз «ужасно высох» не потому, что сделал карьеру, а потому, что в подлинном и высоком смысле ее еще не сделал. «Высох» — законсервировался. И расконсервирует его история, как уже сказано, лишь через тридцать лет. Лишь через тридцать лет, уже почти в старости, придет его зрелость. Но Пушкину, увы, ее увидеть и убедиться в правоте своих еще детских прогнозов не придется. Когда не требуются истинно государственные деятели, то, может быть, по тому же самому и настоящие чиновники, умные, образованные, честные и работоспособные, становятся дефицитны. Уже и они становятся выдающимся явлением и заменяют место государственных деятелей.

Модест Корф — это как раз предельная исполнительность, замечательная точность, громадная работоспособность, полная верноподданность. И награда — в виде быстрого служебного продвижения: Корф — первый из лицеистов тайный советник в министерском чине, он — государственный секретарь, сам удивлявшийся стремительности своего вознесения и склонный видеть в этом волю случая. Тот факт, что из лицеистов продвигался именно службист и чиновник, случайным не был. Но таким успешным службистом и чиновником мог быть Корф, а мог быть другой или третий,— это, действительно, дело случая. И в отношении к Лицею и лицейским Корф тот же исполнительный педант: он самый точный и аккуратный участник всех лицейских сборов — годовщин.

Но все-таки Корф был лицеистом. Может быть, именно этому русская культура обязана тем, что Публичная библиотека имеет уникальное и самое полное в мире собрание «Коззша»: когда Корф стал директором этой библиотеки, то именно он с предельной добросовестностью и последовательностью осуществил его создание. Но все-таки Корф был чиновником. И все лицеисты, карьеры не сделавшие, для него безусловные неудачники. Может быть, более других его раздражает Пушкин. Это раздражение понятно и легко объяснимо. Дело не просто в двуличии и лицемерии Корфа, как часто пишут в литературе о Лицее. Именно идеальный: поэт более, чем кто-либо, должен раздражать идеального чиновника, Любопытно, что позднее в свяаи с историческими занятиями Пушкина Корф лично составил для Пушнина каталог иноязычны* сочинений о России. Опять понятно: история — это ее для Корфа уже серьезное занятие и: почти государственная служба.

Вообще же большинство лицеистов служили скромно, особо не выделяясь, некоторые довольно быстро уходили в отставку, по сути, оказываясь умными ненужно.

Потому-то именно в эту пору складывается тип Онегина, тип лишнего человека. В известном смысле все лицеисты были лишними людьми, в частности и потому, что были слишком людьми. Онегин как тин появился после 14 декабря, скажет Герцен. Можно понять эти слова в устах Герцена, человека той эпохи. Но слова эти не абсолютно справедливы. Пушкин — точнее, когда в своем романе истоки вместе с биографией героя отнес к после лицейском у времени. Правда, определенность и осознания придут к самому Пушкину не тогда же, а позднее, уже к Пушкину.

Менее других что-либо в Пушкине, лицеисте-поэте, понимали его педагоги вообще и даже преподаватели литературы в частности, и в особенности тот же Кошанский. Собственно, преподаватели-то «школьной» литературы и должны были понимать менее других. Известна прохладность в отношениях Пушкина и Энгельгардта, который занял место умершего в 1814 году Малиновского, да вот и у Кошанского Пушкин не на лучшем счету, впрочем, как и тот у Пушкина. Кошанский критиковал Малыш и Карсон, в особенности Пушкина.